Выдох длиною в любовь.
Я лежал на заднем сидении то ли такси, то ли машины с папиной работы.

А может это была карета Скорой Помощи.

Все самое страшное, что могло произойти в этот день, уже произошло.

Семилетнему ребенку вылили на живот кипяток.

Случайно, конечно.

Утром.

В первый день весенних каникул.

Перед походом в цирк.

Огромные волдыри уже покрыли всю территорию моего живота ниже пупка.

И лишь писюлек не пострадал.

Торчал нетронутым.

Я был завернут в зелёный плед, которым обычно накрывалась мама,

когда смотрела телевизор.

Пекло внизу так, что казалось, что я попал в пекло.

И я кричал, задыхаясь боли и обиды сидящему рядом отцу: «Папа, дуй. Папа, дуй. ПАПАДУЙ!!!»

Это крик о помощи, беспомощность,

страх и слезы.

И папа дул.

От дома до больницы.

Не прерываясь ни на секунду.

И гладил меня по голове.

Говорит он не мог физически.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Что это было?

Проявление отцовской любви.

Настоящей, всеобъемлющей, бесконечной.

Простой отцовской любви.

А ещё это было наша животная связь.

Вожака стаи и попавшего в беду волчонка.

Все настоящее от любви,

от которой щемит сердце до сих пор, хотя прошло уже 46 лет.

Моя первая Больница.

Без родителей.

В детском ожоговом отделении.

Первая встреча со смертью.

Лежавший со мной в одной палате 3-летний мальчик умер у мамы на руках.

Ночью, сквозь стоны.

Две недели самостоятельной жизни.

Семилетний школьник.

Со странной повязкой.

Процедуры. Боль.

Опять процедуры.

Меньше боли.

Страх одиночества, особенно по ночам.

Перевязки. Бинты, прилипшие к коже.

Страх перед перевязками.

Стыд перед санитаркой, приносящей мне утку.

«Детка, пописай!»

Стыд перед общим туалетом в коридоре.

И дикое желание домой, домой, домой...

Уже никому неинтересно,

почему гостившая у нас дочь папиного друга,

наливая мне чай, промахнулась мимо чашки и от неожиданности не остановившаяся сразу! Просто подними чайник.

Но кипяток лился и лился дымящейся струей.

Уже давно нет следов от тех волдырей.

Но до конца своих дней я буду знать самую главную просьбу, которую до последнего выдоха выполнял мой отец.

Папа! Дуй! ПАПАДУЙ!

И до самого его ухода я признавался ему в любви странным образом.

Смотрел в эти бесконечно умные и добрые глаза и спрашивал в одно слово:"ПАПАДУЙ? "

Он улыбался в ответ, прикрывал глаза,

пряча слезы,

и произносил как заклинание: "Папа! Дуй!"

И ему становилось легче дышать.

Волшебные слова, лечащие все мои раны до сих пор!

ПАПА! ДУЙ!



Амэн!

Что в данном случае одно и то же.